Книга: На стремнине - Глава 7. Надо было жить
С началом войны рабочий день для взрослых устанавливался двенадцатичасовой, для несовершеннолетних - восьмичасовой. Вновь ввели карточную систему на продукты. В городе создали дополнительные ФЗО, в которых учили подростков, заменявших тех, кто уходил на фронт. Район наш был отнесен к сельскохозяйственным и поэтому все, кто держал скот, обязаны были сдавать молоко, шкуры. Даже кур взяли на учет, их владельцы сдавали яйца.
Норма выдачи хлеба была установлена на работающих от 800 до 1200 граммов, на служащих - 600, на иждивенцев - 400. Отец получал свою норму на заводе, а мы, шестеро неработающих, в магазине, именовавшемся "железкой". Записывались в очередь с вечера, в течение ночи несколько раз перерегистрировались по номерам, написанным мелом на телогрейке или химическим карандашом на ладони. Не явившихся на перекличку с удовольствием из очереди исключали, чтобы получить хлеб чуть побыстрее.
В первые месяцы войны у нас забрали красавца гнедого мерина с белыми ниже колен, как у коня Ворошилова, ногами, выдав за него компенсацию в 500 рублей, что по меркам того времени равнялось стоимости хромовых сапог, купленных на базаре. Надо отдать должное качеству тех сапог, они прилично выглядят и по сей день, и внук Андрей копает в них картошку.
В те годы единственным спасением от голода была картошка, но ее посадка без своей лошади давалась неимоверным напряжением сил и нервов. Отец договаривался с товарищами по работе, у кого оставались лошади, вспахать огород, когда стало не с кем договариваться, попытались пахать на корове. Из этой затеи ничего не вышло, корова добровольно плуг не тянула, ее надо было бить, мать плачет, не дает. Потом и мы с отцом заревели. Пришлось копать огород вручную. Слава Богу, картошка в те годы родилась прилично и до Нового года ее варили без ограничения. Мяса мы не ели месяцами, молока после сдачи налога оставалось на забелку чая.
Самым тяжелым временем для нас была весна 1942 года. После посадки картошки на еду ничего не оставалось, занять было негде, но надо было жить. Спасли нас телячьи и овечьи шкуры, развешанные на чердаке в относительно сытые годы. Мы их резали на ленточки, затем гвоздями прибивали на круглые поленья, в печке палили шерсть как для холодца и варили двое-трое суток. Изрубленные тяпкой в корыте и перемешанные в бульоне, в котором варились, они напоминали суп, пахнущий мясом и горелой кожей, но были вполне съедобны. К сожалению, такие трудности переживали не одни мы, в некоторых семьях было еще хуже. Напротив нас жила семья Елшиных. Когда ребятишки стали пухнуть от голода, их отец придя с работы, перерезал себе горло.
Учиться мне в этом, 1942 году, пришлось недолго. 5 октября к нам в школу № 15 пришли представители цехов завода № 706, так нумеровался сталепроволочный, выстроили в коридоре всех мальчишек из 6-7 классов в одну шеренгу, прошлись вдоль нее два раза и определили, кому выйти на шаг вперед. Так я оказался в первой шеренге. Год рождения не спрашивали, смотрели на телосложение. Отобрали нас восемнадцать мальчишек, привели в отдел кадров, где троих, Павла Симонова, Сергея Сергеева и меня выбрал начальник паросилового цеха № 15 Сулимов.
В моей трудовой книжке записано: "Принят учеником слесаря в цех № 15 пятого октября 1942 года". На следующий день мне исполнилось четырнадцать лет.
Так закончились сразу мои безрадостные детство и юность.
На стремнине. М. И. Мамыкин 2001 г.
Отзывы
